Однажды, зайдя в берлинский трамвай, Эйнштейн по привычке углубился в чтение. Потом, не глядя на кондуктора, вынул из кармана заранее отсчитанные на билет деньги.
- Здесь не хватает, -сказал кондуктор.
- Не может быть, -ответил ученый, не отрываясь от книжки - А я вам говорю-не хватает.
Эйнштейн еще раз покачал головой, дескать, такого не может быть. Кондуктор возмутился:
- Тогда считайте, вот-15 пфеннигов. Так что не хватает еще пяти.
Эйн
штейн пошарил рукой в кармане и действительно нашел нужную монету.
Ему стало неловко, но кондуктор, улыбаясь, сказал:
- Ничего, дедушка, просто нужно выучить арифметику.

Не мое! Но забавно:
Эта забавнейшая история приключилась со мной много лет назад, когда я работал водителем-дальнобойщиком в одной уважаемой конторе, всю историю своего недолгого существования занимавшейся перевозкой больших грузов.
Была рождественская ночь. В безоблачном черном небе стояла полная луна, тысячи ярких звезд перемигивались в недосягаемой вышине россыпью прекрасных чистых алмазов. Я отчаянно крутил баранку, стараясь удержать тяжелый фургон с прицепом, доверху груженный свежими, ароматными мандаринами, на скользком полотне Выборгского шоссе. Впереди призрачным маревом сияли огни Санкт-Петербурга.
- Ты бы побыстрее, Костя, - сказал мой напарник Толик, поминутно поглядывая на часы. -Полночь скоро, меня дети ждут.
- Ага, -отозвался я, запихивая в рот позаимствованный из кузова, источающий липкий сок и неподражаемый запах мандарин, и еще крепче вцепился в руль. Разгонять многотонный фургон на покрытой толстой ледяной коркой, точно каток, трассе было бы чистой воды смертоубийством.
Вдалеке показался несущийся нам навстречу плюгавенький “Жигуленок”.
Помигал фарами, погудел: с Рождеством, значит, братцы. “Угу, и тебе того же”, -подумал я, просигналив в ответ. По обочине ковыляет старенькая бабуська, прет на худеньком плече облезлую елку, что твой Дед Мороз.
Куда ж ты, бабка, вылезла-то, на ночь глядя? Тебе бы дома сидеть, в телевизор уставимшись, да внуков на коленях качать…
- Костя, быстрее, -не унимается Толик. -Давай я за руль сяду.
“Ну уж фиг тебе с маслом”, -думаю я. Глянул в зеркальце -дорога свободная.
Включаю четвертую передачу, плавно нажимаю на педаль газа.
Взревел двигатель, машина рванула вперед, стрелка спидометра поднимается все выше и выше. Это ничего.
Только бы не занесло. Хватаюсь за руль что есть сил, чуть нагибаюсь вперед… -О-о-ой, мо-о-ороз, мо-о-роз, не мо-о-розь меня-а!!! - слабо доносится откуда-то издалека. -Не мо-о-орозь меня-а, мо-о-его коня!!!
Не отзвенела еще последняя высокая нота этой душещипательной песни, исполненной сильно нетрезвым мужицким голосом, как прямо по курсу, пыхтя и дребезжа на колдобинах, с проселка вырулил на шоссе древний и оттого полудохлый подъемный кран “Ивановец”, чихнул и благополучно заглох. Водитель встречных “Жигулей”, видимо работавший раньше на “Ленфильме”
каскадером, бросил машину влево, взметая тучи снега, взлетел на растущий на обочине сугроб и тихо перевернулся. “Правильно, третий -лишний”, - подумал я, до упора втапливая в пол педаль тормоза. Бабка, вскрикнув, перекрестилась елкой и нырнула в снег. Следом туда же отправился аккуратно снесенный мною с шоссе “Ивановец”. Полетело разбитое стекло, исполосовав от уха до уха мою счастливую физиономию. На улицу я выскочил, безотчетно сжимая в руках вывернутый из рассыпавшейся стойки погнутый руль.
Водитель крана, сильно выпивший небритый мужик в треухе и телогрейке, смертельно пахнущий самогоном и луком, оказался жив и здоров. Если не принимать во внимание появившийся под его левым глазом после встречи со мною здоровенный лилово-синий фингал. “Жигуленок” отделался легким испугом.
Мне повезло гораздо меньше: несколько сильных ушибов, головная боль, с распоротой физиономии медленно капает на рубашку кровь. Кто-то вызвал ГАИ, кто-то -неотложку… Милиция, как потом выяснилось, приехала уже под утро, зато “скорая” показалась уже через два часа. Едва рядом с местом, где разыгралась трагедия, остановился красно-белый “Рафик”, на улицу выскочили двое в стельку пьяных санитаров.
- Где врач? -спросил я, отчетливо понимая, что с этими двумя, нежно обнимающими друг друга, дабы не упасть, вести разговоры решительно бесполезно.
- Дык, где все, -ответил один из санитаров.
- Пьет-с, -пояснил второй.
- Поедешь с нами в больницу, там и будет тебе врач, - добавил первый.
- Никуда я с вами не поеду, -попытался возражать я. - рождественская ночь, меня дома ждут!
- Поедешь-поедешь… -ласково пообещал первый санитар, осторожно укладывая меня мимо носилок.
- Подождут, никуда не денутся, -вставил свое веское слово второй.
Едва я оказался в холодных и мрачных, точно склеп, недрах “скорой”, от нервного потрясения или, может быть, от потери крови, я отключился.
О том, что происходило дальше, по крайней мере до того счастливого момента, пока я не очнулся, могу лишь смутно догадываться.
… В дежурной городской больнице Санкт-Петербурга раздался телефонный звонок. Подвыпивший диспетчер, отправив погулять удобно устроившуюся на его коленях медсестричку, придвинул к себе журнал, надел очки и снял трубку.
- Алло?
- Это тринадцатая бригада, -ответил ему голос одного из санитаров “неотложки”, везущей мое бренное тело по направлению к городу. -Серьезная авария на пятнадцатом километре Выборгского шоссе. Через двадцать минут доставим к вам водителя.
- Водитель погиб? -поинтересовался диспетчер, тщетно пытаясь побороть пьяную икоту, мешающую ему делать соответствующие пометки в журнале.
- А? -переспросил не расслышавший толком санитар. “Да” -услышал в трубке диспетчер.
- Спасибо, -сказал он и оборвал связь. “Водитель скончался от полученных телесных повреждений на месте происшествия”, -вывел нетвердой рукой на пожелтевшей странице и, захлопнув журнал, снял трубку внутреннего селектора.
- Морг? С Рождеством!… Ага, спасибо… Сейчас вам тринадцатая машина труп доставит, после аварии, принимайте. Да, я предупрежу в приемном покое. Всего доброго…
Очнулся я через три часа. Холодно. Темно. Приподнялся на локте, огляделся.
Лежу на какой-то жесткой полке, с погнутым рулем под мышкой. Рядом дамочка отдыхает, не шевелится и вроде как не дышит. Потрогал аккуратненько - и впрямь холодная. Справа мужик, синенький такой, лохматый, с татуировкой на руке -”Вася” написано. Тоже холодный. Ну, думаю, попал я в переплет. Встал, запахнулся в то, что на мне было, руль покрепче к ребрам прижал и выбрался в коридор. Темно. Холодно. Вдалеке, под лампой, за невысоким столиком бабуська сидит, носки шерстяные вяжет. Подошел я к ней тихонечко:
- Где это я, бабушка? - спрашиваю.
- А ты, милой, в мор… -отвечает старушка, но, подняв на меня глаза, запинается, тихо вскрикивает и медленно сползает на пол. На столе у бабки зеркальце лежит. Беру я его, смотрюсь и чуть сам в обморок не падаю: глядит на меня из него бледный мужик с синими от холода губами, в простыне, морда в крови, к ноге номерок прикручен. Дела… Нашел я на стене какой-то ватник, напялил на себя, вышел на улицу как был, из обуви один номерок и остался. Думаю, не простужусь -до дома не так уж далеко.
Иду по улице. Пустынно, снег серебрится, на небе луна полная сверкает - красота! Вдруг из подворотни навстречу мне милиционер.
- Документы! -говорит. А сам присмотрелся ко мне хорошенько и, по лицу вижу, уже жалеть начал, что ко мне подошел.
- Какие документы, начальник? -отвечаю. -Сам только что из морга сбежал, домой вот тороплюсь, жена, небось, волнуется.
Не знаю уж отчего, но паренек тот при моих словах так припустил бежать, что аж шапку потерял. Подхватил я шапку и бросился за ним, чтоб отдать, значит. А он оглянулся, белее снега стал, да такого деру дал, троллейбус за ним не угонится…
Вернулся я домой в четыре утра. Домашних уже предупредили. Жена в слезах, дети в истерике, теща тихо радуется. Вошел я в квартиру в простыне и с рулем. Жена -в обморок, дети -под кровать, теща в туалете заперлась…
А я -на кухню. Потому как есть хотелось до полной невозможности…
Вот так вот и встретили. Рождество. Весело и со вкусом. Чего и вам от всей души желаем.

Внезапно открылась балконная дверь, и жена закутывавшись в халат, с сонными глазами спросила:
- Милый, наша дочь еще не вернулась со свидания? Ее вон уже нет сколько…
Тихо было в нашем дворе, только старое дедовское ружье ритмично стреляло солью в голую бегущюю жопу, будя соседей. Уж не знал, что у меня такая дочь.